САКРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ. Юлиус Эвола

Для каждой великой «традиционной» культурной формы было характерно наличие существ, которые при помощи своей «божественности», т. е. свойственного от природы или приобретённого превосходства над человеческими и природными обстоятельствами, были способны представлять живое и действенное присутствие метафизического принципа в лоне земного, преходящего порядка. Такому типу соответствовал, в более глубоком смысле этимологии слова и согласно первоначальной ценности его функции, первосвященник, «строитель мостов» или «строитель дорог» между естественным и сверхъестественным. Далее, Pontifex традиционно идентифицировался как король, Rex, в соответствии с господствующим понятием королевской божественности и священнической королевской власти[1]. «Божественные» короли воплощали в устойчивом состоянии жизнь, находящуюся «по ту сторону жизни». При помощи их наличия было возможно их «понтификалыюе» посредничество; при помощи вверенных их власти ритуалов и учреждений, авторами или опорами которых они были, излучая духовные влияния на мир людей, пронизывавшие их мысли, намерения и действия, они образовывали защитный вал от тёмных сил низшей природы; придавали всей жизни порядок, позволявший ей служить плодотворной основой для реализации чего-то высшего; и вследствие этого создавали общие предпосылки для «процветания», «общего блага» и «счастья». Основой власти королей и властителей, тем, за что их почитали, боялись и прославляли, в античной системе мира по сути являлось их священное и сверхчеловеческое качество, понимаемое не как пустой оборот речи, а как реальность. Как чувствовали невидимое как предшествующий и высший принцип но отношению к видимому и преходящему, так в соответствии с этим непосредственно властителю такой природы присуждали первенство среди других и естественное и абсолютное право. То, что отсутствует у всех традиционных культур и станет только характеристикой следующего и уже нисходящего периода, — это светская, мирская, чисто политическая идея королевской власти, и поэтому также идея первенства, основанная на силе и честолюбии, на таких естественных и светских качествах, как интеллект, сила, мастерство, мужество, мудрость, забота о всеобщем материальном благе и так далее. Ещё более чуждой традиции является идея, что власть, которой правит король, дана ему извне; что его законы и авторитет являются выражением народного сознания и подчиняются его одобрению. Наоборот, в корне каждой земной власти находится духовный авторитет, словно «божественное существо в человеческом облике»[2] [3] Basileis ieroi: король — больше, чем человек, святое космическое существо — располагает трансцендентной силой, дистанцирующей его от простых смертных, так как она даёт ему способность даровать своим подданным вещи, лежащие за пределами человеческой досягаемости, и позволяет ему реализовывать традиционные ритуальные действия, на что он, как мы говорили, обладает привилегией — по этому узнавали членов истинного «правления» и сверхъестественные опоры всей традиционной жизни[4]. Поэтому королевская власть господствовала и считалась естественной. Материальная власть не была необходимой. Она действовала в первую очередь и непреодолимо духом. «Сан Бога на земле является великолепным», говорится в одном арийском тексте, «но недостойным его сложно достигнуть: достоин быть царём лишь тот, разум которого поднимается до такой высоты».

В традиции сути королевской божественности соответствовал солнечный символ. Королю присуждали ту же «славу», которая принадлежит солнцу и свету — символам более высокой природы, когда они каждое утро торжествуют над мраком. «Как царь поднимается Гор (солнце) по трону живущих вверх, как и его отец Ра, каждый день»; «я определил, что ты поднимаешься как царь юга и севера на троне Гора, похоже на солнце, вечно» — таковы выражения, относящиеся к древнеегипетской власти фараонов. Они, впрочем, в точности совпадают с иранскими, где о царе говорится, что он происходит «из того же самого рода, что и боги», он «имеет тот же трон, что и Митра, он поднимается с солнцем», и где он называется particeps siderum, «господин мира, благо людей, вечный человек, победитель, который поднимается с солнцем».

Эта солнечная «слава» или «победа», определявшая королевскую природу и её право на господство, не ограничивалась, впрочем, чистым символом, а идентифицировала себя как реальную и созидательную силу — как и носитель королевского сана рассматривался как обладающей таковой. В Древнем Египте фараон назывался также «борющийся Гор» — hor aha, чтобы обозначить этот характер победы или славы воплощённого в фараоне солнечного принципа: фараон в Египте не только был «божественного происхождения», но также и «действовал» как таковой и периодически свидетельствовал об этом ритуалами, которые представляли как раз победу бога солнца Гора над Тифоном-Сетом, демоном низшей сферы. Впрочем, таким ритуалам приписывали власть притягивать «силу» и «жизнь», которые «охватывали» способности короля на сверхъестественном пути. Но идеограмма uas, «сила», которая является скипетром, который несут бога и цари, — это идеограмма, в более древних текстах соответствующая другому скипетру в форме зубцов, в котором можно узнать зигзаг молнии. Таким образом, царская «сила» проявляется как манифестация небесной силы молнии; и объединение знаков «жизненной силы», образует слово, которое обозначает также «пламенное молоко» (Flammenmilch), которым питаются бессмертные, со своей стороны связанное с uraeus, божественным огнём, который то пробуждает жизнь, то уничтожает её, и символ которого окружает голову египетского фараона. Различные элементы сходятся исключительно в идее власти (или флюида) «неземной природы» — sa, — который освящает победоносную солнечную природу фараона, свидетельствует о ней, и «переходит» от одного фараона к другому, что составляет sotpu — непрерывную «золотую» цепь «рода фараонов», предназначенного для правления[5].

Согаасно дальневосточной традиции царь, «сын неба» — fien- tze, т. е. рождённый не под властью законов смертных, имеет «небесное призвание»—fieri-ming, что точно также включает идею сверхъестественной реальной силы. Вид этой «небесной» силы являегся, согласно Лао-цзы, дейсгвием-без-действия (wei им wei) или нематериальным действием при помощи одного присутствия. Она невидима как ветер и имеет при этом всю непреодолимость природной силы: силы обычного человека—говорит Ма i-цзы—сгибаются перед ней, как стебли сгибаются под ветром[6]. Укрепившийся в этой силе или «добродетели», в Древнем Китае властитель действительно образовывал центр любой иной вещи или энергии. Считалось, что от его поведения зависели не только слава или бедствия его империи (именно из-за «добродегели» — te’ — властителя, и в меньшей степени из-за его личного примера поведение его народа является хорошим или плохим), но и управляемый и благоприятный ход самих явлений природы. Его функция центра подразумевала пребывание в том внутреннем, «победоносном» виде бытия, о котором шла речь и которому здесь может соответствовать смысл известного выражения «постоянство в середине». Но если так, то никакая сила не может тягаться с его «добродетелью» в попытках мешать традиционно упорядоченному ходу человеческой жизни и даже природных вещей. При всяком обычном событии властитель должен был искать последнюю причину и скрытую ответственность за это в себе самом.

Говоря в общем, идея священного вмешательства, при помощи которого человек скрытыми силами поддерживает естественный порядок, и так сказать, обновляет жизнь природы, принадлежит древнейшей традиции и очень часто перекликается с королевской идеей. То, что первая и наиболее существенная функция короля состоит в исполнении тех ритуальных и освящающих действий, которые представляли основной вопрос жизни в традиционном мире, — это, во всяком случае, идея, которая продолжается во всех регулярных формах традиции, до греческих городов и Рима[7], производя уже упомянутую неотъемлемость королевского сана от освящения и «понтификации». Король, обладающий неземными силами, божественное существо, появлялся естественным путём в качестве того, кто способен непосредственно осуществлять власть ритуалов и открывать путь к высшему миру. Поэтому в тех формах традиции, в которых появляется особая каста жрецов, к ней принадлежит и царь, если он соответствует своему изначальному сану и функции, являясь её главой, pontifex maximus. Если мы, наоборот, находим у определённых народов обычай смещать или уничтожать вождя при его несостоятельности — всё же этот отказ считался ими знаком упадка таинственной силы “счастья», из-за которой и имел человек право быть главой, то мы имеем здесь отзвук чего-то такого, что, даже в формах материалистического вырождения, сводится к тому же ряду идей. И у северных народов, вплоть до готского времени, где принцип королевской божественности оставался неприкосновенным (король назывался здесь Аsеs — название определённой скандинавской категории богов), несчастье, как, например, голод, эпидемия или неурожай, считалось если не непосредственно отсутствием присущей королю таинственной власти «счастья», но всё же следствием действий короля, и подрывало объективную реальность его власти.

Поэтому от короля требовалось, чтобы он сохранял символическое и солнечное качество invictus — sol invictus, elios aniketos — и поддерживал вместе с тем непоколебимое и сверхчеловеческое центральное состояние, что точно соответствует дальневосточной идее «постоянства в середине». В противном случае сила, и с нею функция, переходила на того, который доказывал, что он лучше притягивает её к себе. Уже здесь можно указать на один из случаев, в которых представление о «победе» станет узловой точкой различных значений. Кто правильно понимает их, для того является в этом отношении максимально важной легенда о лесном царе Нами, сан которого (царская власть и жреческий сан) переходил на того, кому удалось победить и «убить» его — и известна также попытка Фрэзера приписать именно этой легенде разнообразные традиции этого же типа, которые имеются примерно всюду на свете. Разумеется, «испытание» как физическая борьба — которая никогда не должна была происходить в действительности — это только лишь материалистическая редукция того, чему присуще высшее значение. Чтобы понять более глубокий смысл, скрывающийся в легенде о царе-жреце Неми, нужно вспомнить, что согласно традиции стать Rex Nemorensis имел право только «сбежавший раб» (т. е. в эзотерическом понимании существо, сбросившее оковы низшей природы), после того, как он овладел ветвью священного дуба. Но этот дуб равнозначен «мировому древу» многих других традиций и вообще является довольно употребительным символом изначальной силы жизни; этим выражается то, что только существо, которое хочет разделить эту силу, может стремиться отнять сан у Rex Nemorensis. Что касается этого сана, то нужно напомнить о том, что этот дуб, а также роща, чьим rех был царь-жрец Неми, был связан с Дианой, и что Диана была даже «любовницей» царя лесов. Великие азиатские богини природы часто символизировались в древних традициях восточного среднего сословия священными деревьями: за этими символами мы видим идею королевской власти, которая выводится из бракосочетания или связи с этой таинственной силой «жизни» — которая также является силой трансцендентной мудрости и бессмертия — воплощенную как в богине, так и в дереве. Таким образом, сказание о Неми получает общий смысл, который мы находим во многих других традиционных мифах и легендах, а именно в тех из них, в которых говорится о «победителе» или «герое», который попадает на место гех во владение женщины или богини, которая встречается в других традициях в косвенном значении хранительницы плодов бессмертия (женские образы в отношении с символическим деревом в мифах о Геракле, Язоне, Гильгамеше  и т. д.) или в непосредственном смысле персонификации тайных сил мира и жизни или сверхчеловеческого знания[8].

Остатки традиций, содержащиеся в которых темы повторяются, как в архаичном сказании о царе лесов, сохраняются, впрочем, до конца средневековья, если не ещё дольше, и всегда связаны с древней идеей, что законная королевская власть имет склонность, также специфически и конкретно, мы могли бы сказать «экспериментально», демонстрировать несомненные знаки своей сверхъестественной природы.

Единственный пример перед началом Тридцатилетней войны Венеция потребовала от Филиппа Валуа, чтобы он доказал реальное право на корону одним из следующих средств. Первое — победа над противником на  турнире возвращает нас кRex Nemotensis и таинственному засвидетельствованию  каждой «победы». [9]. Об двух других средствах можно прочитать в одном тексте того времени: «Если Филипп Валуа, как он утверждает, является истинным королём Франции, он должен доказать это тем, что встретится с голодным львом,  так как львы никогда не причинят вред настоящему королю, или же он должен совершить чудо исцеления болььных, как это обычно совершают другие истинные короли.. В случае же неудачи его нужно признать недостойным короны».

Идея сверхъестественной власти, обнаруживаемой в победе или в чудотворной добродетели, также и во времена, которые, как время Филиппа Валуа, уже принадлежат «современной» эпохе, не отделяется от традиционной идеи истинной и законной королевской власти[10]. И если не принимать во внимание реальное уравнивание людей, то всё же остаётся идея, что «то, что привело к такому почитанию королей, было преимущественно божественными добродетелями и силами, которые были только у них, но не у других людей».

Жозеф де Месгр пишет: «Бог в буквальном смысле назначает королей. Он подготавливает королевские роды; он позволяет им развиваться в облаке, окутывающем их происхождение. Наконец, они выступают, увенчанные славой и честью; они занимают троп, и это самый сильный знак их законности. Ош восходят на престол самостоятельно, без применения силы и без переговоров. Здесь господствует определённое великолепное спокойствие, которое нелегко описать. Законная узурпация — это точное выражение кажется мне (если оно не слишком смелое) подходящим для обозначения этого вида происхождения, которому время быстро даёт посвящение»[11]

Der sakrale Charakler des Konigtums

Deutsches Adelsblatt, 4 марта 1933 г.

 

 

 

[1] Ср. у Сервия, «Комментарий к Энеиде», III, 268: «Таков обычай древних, чтобы царь был также жрецом и понтификом». То же самое можно сказать, как известно, и о древнескандинавских племенах.

[2]         В «Законах Ману» (VII, 8) царя называют «великим божеством в человеческом образе». Египетский фараон считался манифестацией Ра и Гора. Цари Альбы и Рима персонифицировали Юпитера, древнесеверных Одина и Тиу, ассирийского Баала, иранского бога света, и так далее. Идея божественного или небесного — как увидим, прежде всего, солнечного — происхождения присуща всем древним царским традициям.

[3]         «Священные цари» (др.-греч.), выражение Пиндара — прим, перев.

[4]         Наоборот, царь в Греции и Риме не мог больше быть таковым, если он оказывался недостойным должности жреца, из-за которой он и был rех sacrorum — первый и наивысший исполнитель ритуалов для той сущности, земным представителем (Temporalfall) которой он одновременно был.

[5]        Одним из имён египетских фараонов было *Гор, сделанный из золота», где золото обозначает «солнечный* флюид, из которого возникает «нетленное тел* бессмертных: приравниваются друг к другу вышеупомянутые «пламенное молоко» и «сила молнии» — они черпают свою силу в солнечном пламени и относятся к королю. Весьма интересно указание, что слава фигурирует в христианском традиции как свойство Бога — gloria in excelsis deo — и что согласно мистической теологии в *славе* осуществляется видение «блаженства». Христианская иконография обычно развёртывает её как ореол вокруг головы святых, что воспроизводит смысл египетского uraeus фараонов и лучевой короны иранской и римской царской власти.

[6]        О виде «добродетели», владелец которой — царь, ср. «Чжун-Юн», XXXIII, 6, где это значит, что тайные деяния «неба» достигают крайней степени нематериального — «они не имеют ни звука, ни запаха», они нежны «как самое лёгкое перо». О действии без действия ср. там же XXVI, 5-6: «Кажется, что в совершенном человеке его добродетели шириной и глубиной равны земле; высотой и сиянием они напоминают небо; по размеру и сроку жизни они приравниваются к безграничным пространству и времени. Живущий в этом великолепном совершенстве, он не проявляется и, тем не менее, он обнаруживается, как земля, своей пользой; он не двигается и, тем не менее, он вызывает, как небо, многократные перемены; он не действует и, тем не менее, он приводит, как пространство и время, свои произведения к завершению*. Далее (XXXI, 1) говорится, что только такой человек «достоин владеть наивысшей властью и приказывать людям*.

[7]       Аристотель («Политика», VI, 5,11; ср. Ш, 9) говорит; «Цари имеют свой сан вследствие того, что они являются жрецами общественного культа». Самое важное действие, полагавшееся царю Спарты, было приношением жертв; и тоже самое можно было сказать о первых римских царях и также властителях императорского времени.

[8] Ср. J. Evola, La tradizione hermetica (Bari 1931, S. 13-25). Можно кое-что сказать на тему «женского» происхождения королевской власти в некоторых древних традициях. Её смысл является совершенно противоположным «гинекократическои» точке зрения мы, возможно, вернёмся в другой раз. Что касается связи между божественной женщиной, деревом и сакральной королевской властью ср также выражения в книге «Зохар» (III, 50b., HI, 51 а, также II, 144b, 145а, ссылка на Моисея как супруга «матроны»), где говорится, что «дорога, которая ведет к великому Древу Жизни является великой матроной» и что «вся власть даря живет в матроне», так ка «матрона» — это «женская» и имманентная божеству форма; позже у гностиков «святой дух» снова часто выражается женским символом (дева София). В японской традиции которая продолжает существовать до сегодняшнего дня неизменно, происхождение императорской власти приписывается солнечной богине Amaterasu Omikami, и суть церемонии прихода к власти — dajo sai — определяется отношением соединяющим её и императора, при помощи «преподнесения нового блюда».Что касается древа, то весьма интересно то указание, это оно связано с императорской идеей также и в средневековых сказаниях: последний император повесит перед своей смертью скипетр, корону и меч на «сухом древе», которое находится обычно в символическом царстве пресвитера Иоанна, как умирающий Роланд вешает свой несокрушимый меч на «дереве». Следующее соответствие: Фрэзер указал на отношение между ветвью священного дуба Неми, которую должен сломать убежавший раб, чтобы побороться с лесным царём, и золотой ветвью, которая позволяет дать посвящение Энею как смертному, спустившемуся в подземный мир, то есть как живущему в невидимом. Однако один из подарков императору Фридриху II от пресвитера — это как раз кольцо, делающее «невидимым» (т.е. дарующее существование в бессмертии и в невидимом состоянии: в греческих традициях бессмертие героя часто является синонимом перехода к бессмертной жизни), и он обретает «победу» как Зигфрид покоряет «божественную» Брюнхильд в «Песне о Нибелунгах» символической добродетелью невидимости и ведёт к королевскому свадебному ложу

[9] При другом случае мы подробнее осветим ту точку зрения, которая здесь как, в общем, в «испытании оружием» средневекового рыцарства — противостоит нам, собственно только в грубо материалистической форме. Согласно традиции, победитель был таковым настолько, насколько в нём воплощалась сверхчеловеческая энергия- и если сверхчеловеческая энергия воплощалась в нем, он становился победителем- два момента в единственном акте, встреча «низшего» и «высшего».

[10] Тауматургическая (чудотворная) добродетель приписывается традицией также римским императорам Адриану и Весиасиану (Тацит, «История», IV, 81; Светоний, «Жизнь двенадцати цезарей», кн. VIII, «Божественный Веснасиан», VII). У Каролингов мы находим следы идеи, согласно которой исцелительная сила короля как бы оказывает материальное влияние, вплоть до королевской одежды. Начиная с короля Франции Роберта Благочестивого и короля Англии Эдуарда Исповедника до века революций в династиях передастся чудотворная сила, которая сначала распространяется на излечение всех болезней, позже ограничивается некоторыми из них и испытана в тысячах случаев -так сильно, что она кажется, согласно выражению Пьера Матьё, «единственным продолжительным чудом в христианской религии». К духовным влияниям, которые отражались в героях, культ которых был в Греции, кроме пророческого дара, часто относили также дар исцеления.

 

[11] Также и в иранской традиции господствовало представление, что природа царственного существа раньше или позже должна неизбежно возобладать. Из отрывка у де Местра можно сделать вывод, что обычай символического окутывания облаком в Греции по традиции применялся, чаще всего, к похищенным и ставшими бессмертными «героям»; здесь, кроме того, очевидна древняя мистическая идея победы, так как «самостоятельное взошествие на престол» (Sich-Einsetzen), согласно де Местру, является «самым сильным знаком законности» королей.

 

Реклама

One thought on “САКРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ. Юлиус Эвола

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s